общественное движение

ПОСТ В БЛОГЕ : Евг. Понасенков: «Страна больна, чтобы снять гной, нужно омоложение»

<

ВИДЕО : «Бог и Закон» (ОберЪ-ПрокурорЪ, вып. 3)

<

ПОСТ В БЛОГЕ : Яна Лантратова: Какое поколение мы получим, если позволим сильным издеваться над слабыми?

<

ВИДЕО : Об эффективном менеджменте Академии и профессорах в СИЗО

<

ПОСТ В БЛОГЕ : Больше никаких нагаек

<

ПОСТ В БЛОГЕ : О «защите» граждан Чеченской республики от граждан Российской Федерации

<

 

В. БОНДАРЕНКО: «НУЖНО НАУЧИТЬСЯ СМОТРЕТЬ В БУДУЩЕЕ»

Тема: современное искусство

интервью

« вернуться к списку

Культура, искусство и история любой страны тесно связаны между собой. Более того, они определяют будущее живущих в этой стране людей. Об искусстве, каким оно является сегодня, о том, как оно влияет на нас, и о будущем России мы беседуем с Виктором Бондаренко — меценатом, автором идей самых нашумевших арт-проектов последних лет.

Виктор, Вас считают одним из самых влиятельных коллекционеров в России. Как Вы к этому относитесь?

— Влиятельный — не влиятельный, это вопрос субъективный. А не субъективно то, что, возможно, я единственный коллекционер, который реализует свои проекты. Так как Бог мне не дал дар писать картины или лепить скульптуру, я реализую через художников свои идеи. К примеру, 2004 год — проект «Deisis/Предстояние» с Константином Худяковым. Или совместный проект с Дмитрием Гутовым «Россия для всех», который в 2011 году экспонировался в шести музеях. Или осенью 2012-го «Духовная брань» с Евгенией Мальцевой — все эти проекты встряхнули Россию. В XXI веке я задумал и воплотил три проекта, которые нельзя вычеркнуть из истории культуры начала века. века.

Когда началось ваше увлечение искусством? Как оно развивалось?

— Очень непросто зафиксировать этот момент. Прежде всего, в мое время еще не было как такового contemporary-искусства. К слову, я всегда пытаюсь разделить contemporary и современное, потому что на английском языке или на европейских языках «modern» и «contemporary» переводятся на русский язык одинаково — «современное». Но в нашем языке это слово очень часто не передает того, что передает термин «contemporary» — это художник, живущий и творящий в одно время с нами.

Так вот, в мое время не было contemporary-искусства, и все коллекционеры начинали с икон, с Фаберже, в то время достижением было хорошие книги купить по искусству, «Русские эмали», «Русская икона», «Русское серебро». Все начиналось с них. А когда я попал в Америку, там я уже приобщился к contemporary-искусству — начал посещать галереи, аукционы Sotheby’s и Christie’s. Поэтому у меня есть ощущение и древнего искусства, и сегодняшнего — вибрирующего, живущего, развивающегося. Потому что икона все-таки уже умерла. Раньше она была живая, она эволюционировала, впитывала все новые веяния — рококо, барокко классицизм, арт-модерн. Но в начале ХХ века — я ввожу такой термин — ее «абортировали» большевики.

Так вот, к современному искусству я приобщился в Америке, в Нью-Йорке. И уже когда приехал обратно в СССР, начал общаться с художниками — одним из первых был Константин Худяков. Тогда в Советском Союзе работала единственная на тот момент галерея «М’Арс», я туда попал, мы с ним начали дружить, я предложил ему поехать в Нью-Йорк. В 1990 году с нами в Нью-Йорке была уже целая группа советских художников, мы разработали некую программу для них: художники жили там и приобщались к американскому искусству, мы их знакомили с ведущими арткритиками, редакторами журналов. И они творили, создавали работы, которые нами выкупались и оставлялись в США. И через какое-то время, в 1992 году, когда уже не было СССР, мы организовали в очень престижном музее выставку «Русское искусство ХХ века: годы авангарда и годы гласности». Работы периода авангарда были привезены из бывшего Советского Союза, тогда уже Российской Федерации. В частности, через известного коллекционера Валерия Дудакова мы привезли работы Шагала, Малевича, Родченко, Поповой, Удальцовой, а уже из моей коллекции было современное российское искусство. Вот так постепенно я вовлекся в contemporary-арт.

Расскажите подробнее о ваших годах в Америке. Вы говорили, что вас там увлекло contemporary-искусство. Какое оно было тогда?

— Оно было таким, каким вы сейчас его знаете. Тогда были живы де Кунинг, Энди Уорхолл, галерист Лео Кастелли. А я и мои соотечественники на тот момент были очень неподготовленными, нам больше нравилось фигуративное искусство. Это сейчас я уже понимаю, что абстрактное, концептуальное искусство много круче этого. Сказать об этом наверняка — тоже будет неправильно, но лично я считаю, что выписывать елки или морщинки бабушки намного проще, чем создавать другой мир. Несуществующий, чувственный мир, наверное, покруче, чем копирование реальности. Конечно, выдавать новые формы, новые ощущения, новые смыслы через непонятный язык — это то, в чем суть высокого искусства которое нельзя объяснить. Это чувственное ощущение, его невозможно описывать словами. Если бы их можно было описывать словами, то можно было бы сделать анализ, то есть разложить сложное на простые части — и тогда это можно будет легко понять и всех подряд учить, как писать оперы и симфонии, как стать Малевичем, Кандинским, де Кунингом. А этому нельзя научить.

Когда приехали бывшие советские художники в США в первый раз вместе с вами, как их там восприняли?

— Никак. Если сказать честно, это была экзотика — люди хотели с ними встречаться, устраивали даже круглые столы. Но все-таки кроме русского авангарда, ставшего мировым феноменом, наше искусство никакого влияния на мировое не оказало. Русская икона не оказала, потому что она была раскрыта в конце XIX века — когда искусство уже прошло огромный путь — через готику, и ренессанс, рококо и барокко, фовизм и экспрессионизм. Потому икона не оказала влияния на мировое искусство. Только авангард, что для одного народа, наверное, тоже немало.

Сегодня, пока у нас не родились художники, которые были бы подобны, скажем, Уорхоллу, — мирового, глобального уровня. Говоришь Пикассо — все в мире знают, кто такой Пикассо. Мане, Моне, Хёрст, Кунц, Рихтер — все в любом уголке мира знают о них. Таких русских современных художников нет, к сожалению. Но что важно — люди, которые коллекционируют, должны понимать: для нашей культуры все равно наши художники очень важны. Тот же Худяков, та же Айдан Салахова, Олег Кулик, Мамышев-Монро. Вот, к примеру, Евгения Мальцева. Была девушка-художник, писала сильные картины, мы с ней создали совместный проект «Духовная брань» — все, она уже в истории. Ее работы из «Духовной брани» можно сжечь, конфисковать, возбудить против нас уголовное дело...

Последнее было бы со стороны власти преступно, потому что это посягательство на самовыражение людей, а эта область должна быть очень свободной. В свое время Эдуарда Мане требовали посадить в тюрьму за нарушение общественной морали, Василия Перова кричали на Соловки сослать. Всегда кому-то неприятно, когда появляется гений и говорит: «она вертится». Пусть и говорят, что нет пророка в своем отечестве, — он есть. Меня этот вопрос волнует.

Мне буквально вчера в голову пришла метафора. В Интернете наткнулся на дискуссию: вот почему же от нас лучшие всегда уезжают? Наша страна рожает людей талантливых, гениальных. Россия видится мне как некая «матка», темная сырая, в которой ты не можешь развернуться, расправить руки, не можешь получить вдох свободы, творить, говорить. Поэтому если ты талантливый, тебе хочется вырваться из этой «матки». Так что Россия — это «мировая матка». Мне хочется сделать арт-проект на эту тему.

Русских художников не восприняли на западе в 1990-е, что изменилось сегодня?

— Смотря, что вкладывать в термин «восприняли». Наверняка есть люди, которые смотрят с интересом на африканских, польских и венгерских художников, о которых мы с вами не слышали. Но влияние на мировое искусство нулевое. Наших художников восприняли как экзотику. Когда появился соц-арт, всем было прикольно. Но экзотика эта не оказывает влияния. Ведь она является просто местечковым явлением, не глобальным. Точно так же как есть религии мировые — христианство, ислам, буддизм. А есть иудаизм — это уже местечковое, религия для одного этноса, для евреев.

Мы огромная страна, занимающая колоссальную территорию, мы могли бы создавать новые смыслы, новые нарративы, а мы не можем их создать — особенно сейчас. Рассвет нашей цивилизации, ее высшая точка — это был Советский Союз. Почему? Потому что Советский Союз взял на вооружение лозунги, декларирующие общечеловеческие ценности. А на самом деле, врали, как всегда и как сегодня. Но саму идею взяли у христианства — все люди братья, все люди равны. Черные, белые, желтые — все равны. Многие люди по всему миру поверили. Именно это нам помогло в ХХ веке стать мировой державой, оказывавшей влияние на все основные события ХХ века.

А сейчас мы снова задаемся вопросом — почему мы не можем ничего создать? Если вы зайдете в Google и наберете «изобретения человечества», то российских там будет, конечно, мало для такого большого народа с претензией на мировое лидерство. Становится обидно: почему я родился в стране, которая постоянно догоняет? И при Иване Грозном догоняли, и при Борисе Годунове отправили 18 мальчиков из лучших семей учиться в Лондон и Париж, ни один не вернулся. И начиная со времен Петра Первого непрерывно догоняем.

Почему мы не можем влиять на мировые тенденции?

— Наша страна бесформенная. И почему-то эта бесформенность всегда поддерживается. Форма — это когда есть четкие законы, четкие правила, и вы по ним живете. Здесь же нет: написано одно, слышишь другое, видишь третье, подразумеваешь четвертое. Поэтому еще Бердяев сказал, что Россия бесформенная страна. Вот представьте, что вы инопланетянин. Вы приземляетесь на Красную площадь. Вы понимаете некие смыслы, можете считывать информацию. И вот вы стоите на Красной площади и смотрите. Вот здесь кресты православные, вот здесь советские звезды, вот здесь развевается флаг с двуглавой птицей — символом двух умерших империй — Византийской и Российской. Вот здесь Ленин и Сталин похоронены, и все это объединено гимном Советского Союза. Если вы, инопланетянин, начнете сканировать это, то скажете: «Что это за страна?! Непонятно». Вот вы попали в Германию 30-х годов, все понятно: это нацистская, фашистская страна. Вы попали сейчас в Германию — вы понимаете: эта страна раскаялась, осудила нацизм, она выплачивает репарации, она попросила у всех прощения и до сих выплачивает компенсации бывшим узникам лагерей. И мы видим, что эта страна движется вперед. А наша страна никуда не движется! Она меняет «одежды», которые обычно нам дает Запад с самых времен Петра I. Наша страна воспринимает все достижения Запада — холодильник, пылесос, рентген, скальпель, мобильная связь, интернет. И при этом ненавидит Запад. Каким комплексом неполноценности нужно обладать? Какими ущербными нужно себя ощущать? Возникает вопрос: как же можно любить мед и ненавидеть пчелу? Как можно пить молоко и ненавидеть корову? Проклинать ее, желать ей, чтобы она сдохла. Я не понимаю.

Чего нам не хватает, чтобы это изменить?

— Людям в нашей стране нужно научиться смотреть в будущее. Это как за рулем. Большую часть времени вы смотрите в лобовое стекло, и только иногда в зеркало заднего вида. Но если ехать и все время смотреть в зеркало заднего вида, то такого участника дорожного движения нужно изолировать от остальных. Это то, что происходит с нашей страной: мы мчимся и смотрим назад, и только изредка в лобовое стекло. Людям больно смотреть вперед, потому что там чернота, там ничего нет. Поэтому они заглядывают в зеркало заднего вида, и у них есть некая радость: 60-70 лет назад мы победили в войне. Нас убили в десяток раз больше, но мы победили. Или рассказывать про Бородино: Москву сдали и сожгли, но вот отпраздновать надо. Я тоже вижу впереди черноту.

Но я пытаюсь людям проложить в этой черноте лучи света. Проект «Россия для всех» стал ответом националистам на «Россия для русских». «Духовная брань» — вызов церкви, вызов традиционности, которая не дает нашей стране двигаться. Меня больше всего напрягает, когда говорят «наши традиции». Я говорю: где наши традиции, у Гоголя почитать в «Ревизоре»? У Чехова в «Хамелеоне»? У Достоевского, у Толстого «После бала»? Или у Лескова в «Леди Макбет Мценского уезда»? Или у каждого народа есть своя кухня: есть арабская, есть китайская, французская, японская, есть узбекская. Где русская кухня, скажите? Шашлык? Оливье? Борщ? Котлета по-киевски? Пельмени? Манты? Плов? Надо задуматься!

Будущего не видно, потому что очень черное настоящее. У нас всегда было черное настоящее. Поэтому и возникли выражения «будем жить как люди», «свадьбу сыграем как у людей», «бабку похороним как у людей» — будто мы «недолюди». А если посмотреть, отчего мы «недолюди»? Потому что мы пока не стали страной свободных прав. Ведь человек рождается с естественными правами, которые не подлежат обсуждению. И ситуация, когда жизнь заставляет их отстаивать, нездоровая. У нас их все еще приходится отстаивать.

Что бы вы сделали?

— Я бы всем детям от рождения до 10 лет не давал доступа к традиционному искусству. В нас с вами забивают некие модули: три богатыря, Аленушка в лаптях, старуха у разбитого корыта. Поэтому если корыто не разбито — уже жизнь удалась. Поэтому если не скворечник, а хата, крытая шифером, тоже жизнь удалась. Эти бревна у Шишкина «Утро в сосновом бору». Возможно, поэтому мы даже доску произвести не можем, только сырой лес. Даже Путин сколько раз пытался в свой первый срок запретить экспортировать бревна и хотя бы делать доску. Не можем произвести даже доску определенных стандартов качества и экспортировать. Не можем. У нас в голове бревно и скворечник. Поэтому все дома как скворечники, и каждая квартира это недострой.

Поэтому я сказал выше, что детей до 10 лет я бы не подвергал воздействию этих смыслов. Вместо «Жили у бабуси два веселых гуся» я бы им предлагал суперсовременную музыку, танец, суперсовременные образы. Потому что им жить в будущем и творить в будущем. Я бы запретил детей водить в церковь. Вот вырастет до 18 лет, пусть сам увидит, хочет он в церковь или нет. А иначе это одурманивание народа, который одурманивали более девятисот лет. И получается, что на нас висят гири: с одной стороны вы видите, что уже есть iPad и iPhone, Интернет, а у вас в голове телеги, лошадки, коровушка-буренушка.

Вы сказали, что русская икона уже умерла, она не развивается. Тем не менее у вас есть коллекция икон, о которой вы заботитесь. Для чего вы это делаете?

— Я о могиле моей мамы и бабушки тоже забочусь. Икона — это наши корни, это наше фундаментальное искусство, на котором веками воспитывались наши с вами предки, которые не могли читать, поэтому для них была икона. Были жития: посмотрел, и все понятно. И это трогало до глубины души. И неким образом это впечатано в наш с вами генотип. Закройте глаза, а я вам скажу Троица, и вы сразу увидите Троицу. Или Георгий Победоносец, Тайная вечеря, Спас Нерукотворный, Богоматерь Владимирская. Это в нас впечатано, так же как скворечники и бревна Шишкина. Поэтому я коллекционирую иконы: чтобы прикоснуться к прошлому, почувствовать древность.

При этом я в большей мере развернут вперед. Однажды меня спросили, как я могу собирать иконы всех эпох от XV до XX веков и в то же время любить и коллекционировать contemporary-искусство. Я ответил, что икону люблю как мою бабушку, которая уже давно умерла. И уже все отдала миру и мне, все свои способности и возможности, все свое добро. Она живет в своих внуках и будет жить в правнуках. А contemporary-искусство я люблю как моих трех маленьких дочерей. Потому что через них я развернут в будущее.

Можно ли сказать, что проект «Deisis/Предстояние» с Константином Худяковым — это попытка объединить прошлое и будущее — новые технологии с иконными ликами? Расскажите подробнее об идее проекта.

— Если даже с неглубокими знаниями об искусстве взглянуть, можно увидеть, что во все времена, начиная с наскальной живописи, люди использовали все доступные материалы для воспроизведения сакральных образов. Любые ткани, дерево, золото, любой металл, жемчуг, мрамор, гранит. И также использовали все доступные инструменты. Коллекционируя икону и выстроив этот ряд от XV до начала XX века, я увидел, что икона была живым организмом, но многие священники не обращают на это внимания, как и многие верующие. Даже в рамках канона художники-иконописцы все равно творили свою актуальность, именно поэтому искусствоведы могут видеть, что эта икона первой четверти XVI века, а вот эта второй четверти. На иконах ведь нет подписи и года, вот как они определяют? Художник второй или третьей четверти XVI века воспринимал уже другую, новую информацию, возможно, он уже видел западноевропейскую гравюру, поэтому крыша и окошечко на его иконе соответствуют тому времени. А в начале XVI века художник такое окошко еще не мог написать.

Но в иконописи не было новых образов с начала XX века. Сегодня церковь и верующие используют старые образы, они по традиции вешают эти образы у себя, но не понимают их, не «говорят с ними на одном языке», потому что у них временной конфликт. Именно поэтому родилась идея проекта «Deisis/Предстояние» — это попытка дать новые сакральные образы, образы XXI века. И потому сделать их нужно было на суперсовременных компьютерах, в цифре, используя современные материалы.

Что нам нужно, чтобы создавать больше новых образов?

— Отбросить старые телогрейки, сапоги, валенки, скворечники — и сразу окунаться в современность. Чтобы объединить и спаять нашу нацию, нам нужны новые смыслы, новые нарративы, новые формы. А их мы можем получить, только окунувшись с головой в новое. И это относится не только к художникам, это относится ко всем. Я не знаю, каким путем нужно идти, но я точно знаю каким путем не нужно идти. Мы все знаем, к чему нас этот путь однажды уже привел: в 1917 год, в разруху, в Гражданскую войну. Вот и сегодня так называемые православные «пришли» в галереи, музеи, театры — и всем хотят диктовать, как жить. А я не хочу, чтобы мне верующие говорили, как жить, чтобы мне геи и лесбиянки говорили, как жить, чтобы вегетарианцы говорили, мусульмане говорили, что свинину нельзя есть... Я не хочу! Согласно Конституции мы живем в светском государстве. Церковь должна проповедовать в храмах, и когда ты захочешь послушать ее мнения, придешь и спросишь: батюшка, как мне поступить и что делать. А мусульманин пойдет в мечеть, а иудей пойдет в синагогу. А гей пойдет в гей-клуб. Я не хочу, чтобы маршировали православные по улицам, чтобы геи маршировали по улицам, пусть каждый проповедует на своем месте: равноправные свободные граждане Российской Федерации, толерантные к другим. И новому поколению придется именно это отстаивать.


Три арт-проекта Виктора Бондаренко

С 2000 года В. А. Бондаренко продюсирует синтетический проект «Deisis/Предстояние», автором идеи которого также является. Священные лики собирались художником К. В. Худяковым уникальным цифровым методом из лиц наших современников. Проект впервые был представлен публике в Государственной Третьяковской галерее в 2004 году. Позже он выставлялся на I и II Международных Московских биеннале (2005, 2007), в Kunstmuseum des Kantons Thurgau, Ittingen (Швейцария, 2005), на международном аукционе Sotheby‘s (Нью-Йорк, 2006), в Mimi Ferzt Gallery (НьюЙорк, 2007). Проект был отмечен Leadacademy (Германия) присуждением премии Leadawards 2005.

В 2011 году стартовал художественный проект Виктора Бондаренко и Дмитрия Гутова «Россия для всех», выставлявшийся в музеях Твери, Перми, Нижнего Новгорода, Санкт-Петербурга и Москвы. Одновременно В. А. Бондаренко со своими единомышленниками создает общественное движение «Россия для всех».

В течение большей части XX века в российской иконописи, по известным причинам, не происходило ничего нового. Чтобы предотвратить эту духовную катастрофу, крупнейший коллекционер иконописи Виктор Бондаренко и художница Евгения Мальцева решили создать живые, абсолютно отвечающие духу времени образы христианства: Святую Троицу, Спаса, Богородицу, персонажей Апокалипсиса... 20 сентября 2012 года в Москве, в бывшей галерее Гельман №23 состоялась выставка работ проекта «Духовная брань».

Текст: Ирина Щербаненко
Источник: Бизнес-издание «Я — номер один». 2012. Декабрь

[версия для печати]