общественное движение

ПОСТ В БЛОГЕ : Евг. Понасенков: «Страна больна, чтобы снять гной, нужно омоложение»

<

ВИДЕО : «Бог и Закон» (ОберЪ-ПрокурорЪ, вып. 3)

<

ПОСТ В БЛОГЕ : Яна Лантратова: Какое поколение мы получим, если позволим сильным издеваться над слабыми?

<

ВИДЕО : Об эффективном менеджменте Академии и профессорах в СИЗО

<

ПОСТ В БЛОГЕ : Больше никаких нагаек

<

ПОСТ В БЛОГЕ : О «защите» граждан Чеченской республики от граждан Российской Федерации

<

 

АПОФАТИЧЕСКАЯ ИКОНА ЕВГЕНИИ МАЛЬЦЕВОЙ (СТАТЬЯ СЕРГЕЯ ПОПОВА)

Тема: современное искусство

статья

« вернуться к списку

Проект Евгении Мальцевой «Духовная брань» (автор идеи Виктор Бондаренко) невозможно оценивать вне отсылок к группе Pussy Riot, невозможно воспринимать вне контекста событий последних месяцев, меняющегося буквально на наших глазах, точнее — поскольку именно на глазах мало что происходит — в нашей инфосфере. Меняющегося, но и меняющего социокультурное пространство России и, в какой-то степени, всего мира.

Как бы ни было странно это осознавать, информация о группе получила международный резонанс такого масштаба, которого редко удостаивались вообще какие-либо российские события, не говоря о явлениях культурных и, тем более, современного искусства. Но — оговорим сразу — ни действо в храме Христа Спасителя, ни смонтированный вслед ему ролик для Интернета не представляют собой произведение или акцию современного искусства, так же как Pussy Riot не являются художниками непосредственно, по роду занятий или характеру деятельности.

Их, конечно, можно назвать художниками в широком смысле — во многих языках слово «artist» относится и к изобразительным и к перформативным искусствам или же связано с «творчеством вообще». Но на самом деле нет особой нужды позиционировать пение «Богородица, Путина прогони» со всеми вытекающими прискорбными последствиями как современное искусство — оно изначально не нуждалось в подобных подпорках. Акция четко обозначена ее организаторами как «панк-молебен», следовательно, так ее и надо воспринимать: она развернута на стыке молитвенной практики и панк-культуры, которая гораздо шире ее музыкальной и изобразительной составляющих, и может быть понята одновременно как lifestyle и социальная программа.

Впрочем, не наше дело рассуждать здесь о содержании и значении этой акции, в чем уже поупражнялось множество светлых умов — она по факту изменила ландшафт многих областей культуры и вообще сфер в России, от художественной до правовой. Интерес в данном случае представляет воздействие на изобразительное искусство, и так же как возможно говорить о «богословии после Pussy Riot», можно говорить и об «искусстве после Pussy Riot», имеющем в виду акционизм на уровне генетической памяти, но занятом совершенно другими вещами и материями.

Новый проект Евгении Мальцевой — его превосходный образец, поскольку не просто возвращает разговор в русло изобразительности, но сообщает о чрезвычайно важных вещах и аспектах искусства, по большей части табуированных, избегавшихся или вызывавших паническую реакцию при обсуждении. Однако прежде чем говорить об этом — о месте иконы или, шире, религиозного образа в современном мире и, наоборот, о возможности взаимодействия с сакральным миром при помощи современного искусства, — вернемся к истории проекта.

Сегодня сократилась дистанция как между событиями, так и между непредусмотренным расширением их контекстов. Важные открытия, события и действия сменяют друг друга с необыкновенной интенсивностью, разворачиваясь, в свою очередь, в медийной сфере, как некая взаимная возгонка. Наш случай — именно такой: не прошло и полгода, и в ответ на действия панк- коллектива, государства и церкви последовало индивидуальное действие Мальцевой. Это действие шире, чем «просто» искусство, оно связано с религией и социумом. Мальцевой так же, как и Pussy Riot, удалось нащупать какой-то нерв, болевую точку; только теперь есть возможность судить об этом не со стороны медийного пространства, а оценивать, заранее взвесив множество факторов.

И, опять же, как в случае Pussy Riot, в этом действии присутствует немалая доля случайности — художнику, не прославившему себя какими-то особыми достижениями, удалось выйти через искусство на проблематику колоссальной важности и зрелости. Мы не говорим о том, что о «Духовной брани» не шло бы и речи, не выступи Pussy в храме.

Разумеется, проект Мальцевой и Бондаренко возник не на пустом месте. Опыт предыдущих работ на территории современного искусства послужил к нему подходом. Принципиально, что это были работы в четко очерченной стилистике экспрессионизма. Принципиально потому, что экспрессионизм — не просто одно из направлений ХХ столетия, определяющих его эволюцию; он связан с реформацией воззрений на сакральную и спиритуальную проблематику в искусстве.

Примеров здесь более чем достаточно — и живопись Нольде, и скульптура Барлаха, и теоретические работы Воррингера, и, конечно, Кандинский с его трактатом «О духовном в искусстве» и открытием опорной версии абстрактного искусства. Предыдущие работы Евгении вовсе не об этом, они скорее о том, что волнует современного социально ориентированного человека: о гендере, о новой антропологии, и здесь также точка схода ее интересов с Pussy Riot. Но выбор стилистики, причем естественный, не надуманный, не мог не наложить своего отпечатка.

Из экспрессионизма прорастает трагическое и одновременно карнавальное переживание жизни. Здесь оно отражено в холстах, сопутствующих ядру проекта, иконам — это портреты девушек в балаклавах. Хотя подразумевается опять же понятно кто, на самом деле это автопортреты, что полностью корреспондирует как с содержательным базисом экспрессионизма, так и с посылом Pussy Riot о том, что под маской-балаклавой может быть любой человек. Евгения примеряет трагическую, но и витальную маску на себя.

Внутренняя история экспрессионистской линии — это пересмотр ортодоксального изображения Христа и христианской антропологии. Начало ее — вехи в поздней живописи Ге, в картинах Энсора, великих немцев — Нольде, Кирхнера, Марка. Это по сути новое, основанное на индивидуальном поиске, сакральное искусство, и именно с экспрессионизма начинается его радикальное обновление в ХХ веке. Очищающее отрицание, разрушение, гибель тематизируются экспрессионизмом, в стилистике которого выплавляется язык, способный передать ужасы мировых войн, тотального хаоса и ускоряющегося распада.

Этот апофатический посыл во многом обусловил дальнейшую эволюцию сакрального языка в модернистском и послевоенном искусстве — от Гончаровой (в 1913 году была попытка запрещения к показу ее религиозных работ, особым успехом не увенчавшаяся) и Малевича до Бойса и Кифера. Уже в наше время, в почти прямой ассоциации, вспоминаются образы Натальи Нестеровой — персонажи библейской истории в масках. В ее «Тайной вечере» маску носят и Христос и Иуда. Но Мальцева отходит в сторону и от ставшего привычным динамизма экспрессионистских форм, и от схоластичности форм абстрактных. Мальцева движется определенно назад — в поисках истока. Мальцева создает икону.

Само понятие иконы в счет благоговейного отношения к нему необходимо оговорить в тексте специально. Нейтральное в греческом языке слово, означающее «образ» — понятие с максимально широкой возможностью трактовки, оно на русской почве в результате вековых практик прочно увязано со спиритуально обусловленным произведением, выполненным по определенной технологии, предназначенным для молитвенных действий и являющим действенную модель медиума между профанным и сакральным мирами.

Воспринимая икону только в таком качестве и фактически отказываясь подразумевать естественную эволюцию образа, православный мир примерно с начала ХХ века оказался в довольно сложном положении. Исторические катаклизмы и катастрофические воздействия внешней среды вогнали ситуацию с иконой в резкое пике, которое «благодатные» послеперестроечные годы, вместо того чтобы выправить, парадоксальным путем только усилили.

Язык иконописи на протяжении десятилетий не развивался и не воспринимал никаких новаторств, с небывалой доселе интенсивностью влиявших на всеобщий язык искусства. Весь век поле образа претерпевало трансформации, то сужаясь, то разворачиваясь, обрастая парадоксальными решениями. Гуманистическое сопротивление, как и осмысление сакрального в век предельной антропологической деградации, происходили на территории современного искусства. Но икона, до поры до времени замкнувшись в себе с почти сектантским упорством, в результате не смогла противостоять консьюмеристскому натиску постмодерна, отказавшись тем самым и от статуса произведения искусства. Языка иконы наших дней, как ни прискорбно это констатировать, нет.

Проект Мальцевой и Бондаренко развивает три линии, друг другу основательно противоречащие: икону, модернистскую традицию искусства ХХ века и линию радикального акционизма, на местной почве частично носившего ярко выраженный антиклерикальный (А. Тер-Оганьян), но также и богоискательский (О. Мавроматти) характер. Получается неожиданная, взрывная смесь на стилистическом уровне, однако сила ее — в алхимии на уровне образа. Тертуллиан говорит о парадоксальности Бога. Истинно парадоксальным (то есть отсылающим к не укладывающейся в человеческое сознание непостижимости божества) образом именно акция Pussy Riot помогла Мальцевой обнаружить прискорбное состояние иконы и отреагировать на него. Ее икону можно назвать негативной или апофатической.

На поверхности ее досок из насыщенной, затягивающей пустоты «Черного супрематического квадрата» рождается новый опыт иконы — после постмодернизма и Путина, после Освенцима и негативной диалектики. Иконы молчаливой и замкнутой. Потемневшей и суровой, но по-прежнему пламенеющей золотом и связующей смыслы.

Эпицентр «Духовной брани» — три иконы, изображения Спаса, Троицы, Богородицы, «самое само» (А. Лосев) сакральной образности. В том же ряду — очень рискованное изображение Антихриста, которое исключительно редко возникало как в рамках иконописи, так и в пределах современного искусства. Создание этого ряда отражает радикальное движение от экзистенциальной самоотверженности к метафизической. Надо обладать ответственностью и дисциплиной, чтобы формулировать в сегодняшних условиях «умозрение в красках» (С. Трубецкой), где вместо красок — скупые пропорции битума, лаков и золота.

Новые иконы Мальцевой не могут не воздействовать: революционным визуальным решением со скрывающими лики масками; яростной экспрессией в сочетании с холодной ясностью; личной, прочувствованной мотивацией; пугающе глубоким метафизическим прицелом, в котором опознается след эзотерических учений вплоть до «Последней доктрины» Мамлеева...

В отличие от акции Pussy это отнюдь не провокация. Это свежая и смелая, горячая и горькая, тревожная и трепетная попытка разобраться разом с двадцатью веками христианской изобразительной традиции, состоявшей, как хорошо известно, не только из канонов и прорисей, но и из несчетных лакун и апроприаций, завоеваний и отступлений, прорывов и разрывов; с собственным отношением с современным искусством и классическим наследием; с набухшим до предела клубком социальных проблем, который опутал Родину. Выбор Евгении в пользу визуальной метафоры, и не вина художника, что эта метафора сегодня не может быть прочитана четко и позитивно. Ее иконы — ни в коем случае не ответ, но куда более важная постановка вопроса в виде универсальной, понятной всем структуры; богоискательство, богопознание при помощи искусства.

Точка, в которой располагается «Духовная брань», — весьма спорная. Это ее неоспоримое преимущество; она дарует работам жизненную убедительность и благодатную опасность. Ту же опасность, которая исходила от слов и действий Христа по отношению к фарисеям и храмовым торговцам, к ветхой закосневшей традиции. Ту же опасность, что исходит от группы Pussy Riot, которая оказалась способной непредвиденно и «случайно» обнажить фальшивые и хрупкие опоры ортодоксальной религиозной оболочки.

Результат работы Мальцевой может казаться кому-то сомнительным, особенно ввиду отсутствия расстояния, тесноты контекстов и давления медийных волн. Но глядя на эти вещи чуть не впервые возникает ощущение, что разговор о новом сакральном образе возможен и при четком следовании фарватером современного искусства, пребывание вне которого лишает любые творческие потуги конвенциональности. И это вновь, как во все века христианства, будет разговор о главном.

Текст: Сергей Попов
Источник: Евгения Мальцева, Виктор Бондаренко. Духовная брань [каталог]. М., 2012.

Комментарий Сергея Попова после открытия выставки

Довольно странно ощущать себя в эпицентре тех событий, в которых пребывал Марат Гельман и его выставка «Icons» совсем недавно в Краснодаре, но приходится принимать то, что теперь это и наша реальность — всех галерей и других площадок Винзавода. Произошедшая картина больше напоминает Средневековье или, по крайней мере, конец позапрошлого века — небольшое казачье-черносотенное войско с пением и хоругвями подступает к территории центра современного искусства, который, подобно крепости, вынужден закрыть входные ворота. Было бы смешно, если б не было так грустно: власть принимает за норму такие сцены в самом центре столицы, претендующей быть одним из международных центров XXI века.

Разумные меры безопасности, принятые в этой ситуации Винзаводом, кажутся более чем оправданными. За исключением этой кучки зомбированных, не вполне адекватных граждан, выставки, из-за которой, собственно, сыр-бор, вряд ли видевших, все остальные воспринимают экспозицию «Духовная брань» спокойно. Это современное искусство, предполагающее обсуждение на автономной территории или во всяком случае на территории культуры. В расчете на подобный диалог я, в частности, и писал текст к этой выставке, рассчитывая перевести разговор о ней с поля провокации на поле истории искусств.

Источник: Блог Сергея Попова

[версия для печати]