общественное движение

ПОСТ В БЛОГЕ : Евг. Понасенков: «Страна больна, чтобы снять гной, нужно омоложение»

<

ВИДЕО : «Бог и Закон» (ОберЪ-ПрокурорЪ, вып. 3)

<

ПОСТ В БЛОГЕ : Яна Лантратова: Какое поколение мы получим, если позволим сильным издеваться над слабыми?

<

ВИДЕО : Об эффективном менеджменте Академии и профессорах в СИЗО

<

ПОСТ В БЛОГЕ : Больше никаких нагаек

<

ПОСТ В БЛОГЕ : О «защите» граждан Чеченской республики от граждан Российской Федерации

<

 

ПОСТТРАВМАТИЗМ И НЕМНОГО ОБ ИСТЕБЛИШМЕНТЕ РФ И КАВКАЗА

Тема: идентичность

доклад

« вернуться к списку

Мне бы хотелось прибавить нам оптимизма. Конечно, это огромная работа. Последние 20 лет мы и все страны бывшего Советского Союза, находимся в поисках идентичности. В общем, в поисках идентичности находится весь окружающий мир. Проблема очень острая, и она свойственна не только нам.

Что касается русской идентичности. Это чрезвычайно любопытный вопрос, относиться к нему надо без гнева и пристрастия, и это возможно, как ни странно. Такая основа у нас есть. Я много езжу по стране, бываю на том самом пресловутом Северном Кавказе. Я востоковед по базовому образованию. Общалась я и с исламскими экстремистами, которые не перешли порога, не перешли к терроризму, общалась я в Москве и со скинхедами и нацистами, сама к ним ходила. Очень интересный был опыт, в начале нулевых, в 2002 году.

Я предварю свой рассказ одной деталью. Я говорила с ними тет-а-тет, рядом не было журналистов. Не было людей, которые обвинили бы меня, скажем, в политнекорректности. Я сказала им следующее: мне по большому счету всё равно, любите вы меня или нет, а я, действительно, 100-процентов этническая нерусская. Я считаю, что человек имеет право симпатизировать. Допустим, вот я очень люблю персов, и абсолютно равнодушна, например, к масаям. И это не значит, что я плохо отношусь к масаям, у меня может быть выборочный интерес к их искусству, культуре и т. д. Но, в целом, симпатии должны оставаться выбором человека, это его личное дело. Другое дело, что он не имеет права переходить границу уголовного кодекса.

Со скинхедами у меня состоялся с ними очень интересный разговор, я спросила: кто они? Они сказали: мы русские. Я спросила: а что в вас русского? я вижу в вашем облике что-то от нацистов германских, что-то от британских скинхедов. Вы что-то изобрели сами, или вы только способны копировать? А хотите вы знать, что те же самые нацисты, как бы вы их не любили, не оставляют вам, русским, права на жизнь? Это большая загадка — как можно поклоняться тем, кто не оставляет вам права на жизнь?

И вот тут, надо сказать, у нас затеялся с ними разговор. Самое любопытное, что самые активные ребята, которые со мной тогда активно спорили, впоследствии (а тогда им было по 18 лет), сегодня очень достойные граждане, встречаясь со мной очень меня благодарят. Иногда даже слезы наворачиваются, говорят: какое счастье, что вы встретились на нашем пути. Я им, грубо говоря, ввернула мозги, причем, я им ввернула мозги не «ай-я-яй».

А пошла я к ним, знаете почему? Вот здесь совсем рядом с Пречистенкой, в 34 доме, где я жила, они изрисовали подворотню нацистскими символами. Я поняла, что это те ребята, которые в подвале заседают. Я подружилась с этими ребятами, они, кстати, вылавливали потом ребят, перешедших ступень криминальности. Здесь бегали бандиты и пытались убить дворников киргизов металлическими прутьями. Это было ужасно. Так вот, эти ребята, с которыми я разговаривала, их выловили, скрутили и сказали: еще раз появитесь — будете иметь дело с нами.

Что происходит с этими детьми? Им заморачивают голову, кто-то манипулирует ими. С ними надо работать. Я произнесла забытое слово — просвещение. Их надо просвещать. Только просвещать их нужно не «ай-я-яем», а от обратного — в богословии это называется апофатическим доказательством. Я шла этим путем. Я не просила у них любви, я не просила них уважения, я показала им, что я сильный человек, что я их не боюсь, я спустилась к ним одна. И разговор состоялся.

Я была экспертом Государственной Думы. Дай думаю, зайду в комитет по делам семьи и женщин, тогда его возглавляла г-жа Лахова. Я разговаривала с ее заместительницей, что у меня появился некий опыт, можно сделать программу, можно работать с этими ребятами. И на голубом глазу мне было сказано, что у нас в стране нет молодежного экстремизма. Я подчеркиваю, это было в 2002 году. Если бы тогда такие программы были запущенны, может, мы не имели бы таких проблем, какие имеем.

Осуждать же людей, которые в поисках идентичности впадают в крайности, я не могу. Здесь есть еще один аспект — фактор миграции. Страна, пребывающая в поиске идентичности не может переварить наплыв мигрантов.

Теперь, что касается Кавказа. Люди, которые уезжают (об этом есть интересная статья армянского автора), люди, рвущие свои корни и переезжающие в Россию, они, в общем, теряют свою идентичность, не приобретая новой. Они посттравматики такие. Нужно заниматься не столько их просвещением, рассказывая им о том, как хороша поэзия Пушкина, а разрабатывать психологические программы, чтобы снимать этот постравматический синдром.

Очень часто среди них наблюдаются люди, рабовладельчески настроенные, другие, наоборот, склонны себя чувствовать бесправными рабами. Кто с ремонтом сталкивался, со строительством, сам это наблюдал. Весь этот комплекс проблем связан с тем, что на подобного рода здравые программы не отпускается достаточно средств и нет желания слышать. Я не огульно обвиняю власть, потому что власть это тоже люди, и один человек слышит, другой не слышит. Тогдашняя моя попытка оказалась не удачной.

Есть еще два нюанса в отношении Северного Кавказа. Штука нелицеприятная, заключается она вот в чем. У северокавказских регионов и народов есть какие-то свои элитные группы. Или, так назовем, истеблишмент. Они, так или иначе, аккредитованы в Москве. Они имеют бизнес, живут здесь, и т. д. Высшие власти всегда рассказывают и показывают, что только они могут быть медиаторами между народами и обществом в этих регионах и федеральной властью. И это, я скажу, лукавый момент. Потому что на местах (а я ездила почти по всему Кавказу, была в Ингушетии, Чечне, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, не была в Адыгее), это не совсем так или совсем не так.

Так вот, там этнического русского, или, скажем, татарина, скорее принимают как арбитра, чем своего, потому что «свой» связан с определенными клановыми группами. Власть пока этого еще не услышала и этим фактом еще не воспользовалась. Вообще, перетранслировать национальный вопрос тем же самым представителям тех же самых народов небезопасно.

И последнее. Это прекрасная выставка, в школах было бы полезно повесить такие стенды, пусть это фонит, пусть это входит в подсознание. Здесь есть такой момент, как трансграничность. В качестве примера себя могу привести. Да, я 100% не этническая русская, живу в России, работаю на русскую науку и культуру. И веду себя совершенно в формате парадигмы русской культуры и русского культурного поведения, во всяком случае, никаких упреков никогда не слышала. Возьмите Рустама Ибрагимбекова, кинорежиссера, возьмите поэта Мандельштама, т. е. людей, которые не отрываются от своей корневой этничности, они ее не скрывают, не отрекаются от нее, имеют какие-то родственные, дружеские связи. Но при этом они русские люди.

Этот феномен я бы назвала трансэтничностью. Кстати, он в наибольшей степени в мире, свойственен России. Это наше богатство, эти люди, представители трансэтноса. Если бы этот термин не вызывал никаких анекдотических аллюзий, я бы тогда его предложила. Тогда всё встало бы на свои места, тогда не нужно было бы искать эту этничность.

Видимо, в царской России, когда читаешь материалы XIX века, в практике общества восприятие было именно таким. То есть, например, русским человеком совершенно не воспринималось, что Багратион говорил с акцентом. Над его акцентом никто не издевался. Их любили, говорили: «наш Багратион», «наш Мадатов» и т. д. Эту практику нужно вернуть. Нужны подвижники, не только люди, которые хотели бы участвовать в программах, получить себе работу, но все-таки люди с подвижническим запалом. В этом смысле гражданское общество и общественные организации могут сыграть большую роль. Считайте, что я такую инициативу предлагаю по предотвращению молодежного экстремизма.

Николай Сванидзе: Спасибо, Каринэ, нас с Вами сближает то, что находится за нашими спинами, я считаю это полезным, очень полезным. Нас с Вами разделяет то, что в детстве я очень любил культуру масаев. Но в том, что касается представления об этничности в российском XIX веке... Во-первых, это очень сложно. Самым главным считалось вероисповедание, и это то, что в первую очередь означало национальную идентификацию человека. Идентификация была не национальной, а религиозной — православный и т. д. К представителям разных народов по-разному относились и при Императорском дворе. Скажем, грузинская знать была абсолютно на тех же правах, что и русская. У каждого была своя роль в зависимости от условий, при которых та или иная область вошла в состав России.

Стенограмма доклада на Круглом столе «Гражданское общество и межнациональные отношения. Опыт предотвращения и разрешения конфликтов», 9.12.2011

[версия для печати]